Авторы: Мария Лысенко — директор «Выставки.art», Нина Минчёнок — художница
— Где проходит граница между документальной фотографией и художественным высказыванием в Вашей практике?
— Первое слово, которое мне приходит в голову — это намерение. Приведу пример: две фотографии, которые были представлены на ярмарке «Каталог» из серии «Над морем». Основа этой серии — предметы, которые принадлежали моей маме. Изначально я просто хотела снять все вещи, которые у меня сохранились, их достаточно много. Снять хорошо, качественно — не просто, как если бы мы выкладывали объявление на Авито — но при этом без какого-либо художественного вмешательства.
Мне это было нужно как документ — не всё могу хранить в физическом виде, а видеть эти вещи для меня важно. Или было важно.
Но начав фотографировать, я поняла, что вещи моментально начали терять ценность, как только я перемещала их с места, в котором они хранились ещё при маме. Тут я будто бы рассыпалась и перестала понимать, зачем вообще это делаю. Тогда я начала искать способ не просто сфотографировать предмет, а понять, что мне на самом деле от него нужно. Стала включать в фотографию пространство, в основном связанное с водой — у меня это очень сильная ассоциация с мамой. И так, кадр за кадром, выстраивая новые ассоциативные связи, пришла к пониманию, что на самом деле ещё ничего не закончилось. Мамина жизнь продолжается не только в воспоминаниях, но и в непосредственном факте моего собственного существования. А я всего лишь хотела сфотографировать кружку…
— Вы учились режиссуре, а затем фотографии. Насколько режиссёрское образование продолжает влиять на Ваши снимки?
— Думаю, очень сильно. Во-первых, режиссура дала мне понимание атмосферы кадра. Когда я только пришла на режиссёрский и начала фотографировать, первое, что я фотографировала, — это именно атмосферу. Не композицию, формы, ракурсы, а то неуловимое, что стоит за ними. Поймать атмосферу — вот была основная задача, всё остальное уже прилагается с навыками. И решение такой задачи очень сильно тебя прокачивает. Ты не думаешь о фотографии как о конечном продукте, ты вообще не думаешь о фотографии. Ты думаешь о том, как тебе запечатлеть то, что должно ожить. Это помогает поставить сверхзадачу, как по Станиславскому. Уже во втором вузе мой мастер, Михаил Каламкаров, задал очень простой вопрос, смотря на фотографию, которую я ему принесла: «О чём кино?». Когда я попыталась этот вопрос к фотографии, моему на тот момент совсем юному мозгу стало понятно, что за словом «атмосфера» стоит не просто понятие о красоте, а целая история, переживание события, даже целый сгусток событий.
В каждом кадре должна быть своя частица истории, которая потом сплетается в общий сюжет, и ты можешь им визуально управлять — наверное, именно это понимание дала мне режиссура.
— Как Вы понимаете момент, когда серия становится законченной?
— Страшный вопрос! Честнее всего будет сказать — не знаю. И мне кажется, он хорошо работает в сцепке с первым вопросом: здесь тоже многое связано с намерением.
Наверное, я думаю о серии немного как о кино: есть начало, середина и конец. Я ориентируюсь на ощущение этой внутренней драматургии.
Пусть поначалу она будет очень условной, но мне важно в какой-то момент почувствовать, что визуально тема закончилась, что в ней появилась точка. Если такого кадра или такого ощущения я так и не нахожу, для меня это первый и самый верный признак того, что серия ещё не закончена. Здесь я просто стараюсь быть предельно честной с собой. Конечно, во многом это происходит интуитивно — у меня нет набора критериев, по которым я могу проверить, всё ли готово.
— На пятом выпуске ярмарки |catalog| Вы представили работы, в которых особое внимание, как Вы говорите, сосредоточено на «пространстве, цвете и свете — они становятся «главными героями» сюжетов, тогда как человек отходит на второй план». Почему Вы выделяете человеку именно роль наблюдателя?
— Будучи в роли «наблюдателя», как будто бы шире угол обзора — чётче видишь. Получается настоящая визуальная поэзия. И мне кажется, что поэзия, чем бы она ни была, кроется в том, что нас окружает, в том, что мы ещё не можем концептуализировать, «заидейничать». Когда же появляется фигура человека, у нас сразу появляется «отношение» к ней: мы узнаём в ней себя или не узнаём, но всегда цепляемся в первую очередь за то, что нам понятнее, то есть за человеческую фигуру. Работает эффект узнавания. Момент поиска и наблюдения довольно быстро исчезает. Когда же мы пытаемся найти образ в том, что изначально лишено души, и вдруг находим в этом проявление образа человека, тогда может случиться настоящий катарсис. Соответственно, мы всегда говорим о человеке, даже не упоминая его. В общем, когда у нас есть возможность наблюдать, мы выходим за рамки одной игры, и перед нами может открыться множество других игр. О фигуру же человека мы будто спотыкаемся. По крайней мере, в моей практике так.
Фотография из серии «Над морем», архивная пигментная печать, 2025
— Пространство в Ваших работах не кажется нейтральным, у него есть свой «голос». Как Вы ищите этот «голос»? Опишите свой процесс работы с местом.
— Какие интересные вопросы! Мне очень нравится тот факт, что мои друзья, когда оказываются в каком-то месте, непроизвольно могут сказать «вот это бы Нина сняла». Получается, что есть определенного вида пространства, чей «голос» созвучен с моим. Бесспорно все ищется и находится методом проб и ошибок, дальше включается интуиция. Бывает так, что визуально тебя завораживает место, оно может быть очень красивым, понятным, и кажется, что вот да, это оно, а в итоге ерунда получается….Хотя Вы спросили, как я «работаю». Сконцентрируюсь на глаголе «работаю». Нравится мне место, не нравится — я всегда сначала ищу опорную точку, хотя бы линию, дальше стараюсь встроить ее в другую линию и далее по накатанной, как в живописи, возможно. Найдя форму пространства, я стараюсь сохранить воздух в этом пространстве, чтобы оно ощущалось объемным, или наоборот, забрать воздух, чтобы оно ощущалось плоским, более коллажным. Получается, что как только я нахожу форму, перехожу к воздуху. И третье, финальное…и самое важное на самом деле. Я ищу отношения. Отношения цветов, световых пятен, форм. Это могут быть как предметы, так и люди. И так, возможно, уже рождается мой голос, по крайней мере, я на это надеюсь.
— Вы говорите, что Ваша «фотографическая практика строится на поиске неизведанного «большего». Как Вы как автор управляете вниманием зрителя, помогая ему найти это «большее»?
— Хотелось бы верить, что получается найти то «большее». У меня нет намерения продумывать всё досконально — иначе, кажется, я бы никогда ничего не сняла, осталась бы в безграничности вариантов фантазий. Подсознательно я стремлюсь снять то, что нельзя увидеть, — тишину, например. Если найти голос вещи, а в фотографии это возможно только через свет, мы начинаем «слышать».
Можно ли тогда сказать, что фотограф снял звук или его отсутствие? В целом, можно.
— Вы очень интересно работаете с хронотопом своих фотографий: очень динамичные кадры кажутся нарочито замедленными, обездвиженными. Для Вас замедление — это возможность созерцать то самое «большее»?
— Абсолютно верно. Это очень резонирует с моим восприятием времени в жизни. Здорово, если это ощущение считывается в моих снимках! Замедляясь, ты как будто растворяешься в том, что видишь.
— Есть ли тема, к которой Вы возвращаетесь снова и снова, даже если она пока не сложилась в отдельный проект?
— Я бы хотела зайти на территорию танца. Не озвучу сейчас конкретную идею, но точно ощущаю, куда тянет. Танец, будь то классический или современный балет, фламенко, джаз-фанк, — приводит меня в восторг как зрителя всю мою жизнь. Мне кажется, что в танце человек выходит за рамки самого себя, преодолевает пространство и время, выходит на новый уровень общения — не вербальный, а исключительно чувственный. Наблюдая за танцорами, я ловила себя на мысли, что смотрю уже не на человеческие движения, а будто на то, как двигается воздух. И мне кажется, в танце столько жизненной энергии, что я очень хочу найти этому фотографическую форму.
